— Пожалуй, это и есть городская черта, малыш, — сказал он Дэйву. — Если пойдешь по этой улице, вскоре окажешься за городом. Ты ведь этого хотел, не так ли?

— Наверно, — ответил Мак-Киннон, тревожно вглядываясь в смутные очертания домов. Потом он повернулся к Мэги.

Но Мэги исчез. Он растворился в темноте. Его не было ни видно, ни слышно.

Мак-Киннон отправился в указанном направлении с тяжелым сердцем. Не было никаких причин ожидать, что Мэги останется с ним услуга, которую оказал ему Дэйв, была отплачена с лихвой — но все же он потерял единственного человека, отнесшегося к нему дружелюбно в этом странном месте. Он чувствовал себя одиноким и слабым.

Мак-Киннон старался идти очень осторожно и бесшумно, опасаясь нарваться на патруль. Он уже прошел, наверное, несколько сотен метров, как вдруг услышал шипение и замер, сразу покрывшись гусиной кожей от страха.

Он стиснул зубы, борясь с паникой, и сказал себе, что полицейские не шипят, — и тут увидел невысокую тень и ощутил прикосновение к руке.

— Дэйв.

Мак-Киннон испытал детское чувство облегчения и радости.

— Сгиня!

— Я передумал, Дэйв. Жандармы схватят тебя еще до рассвета. Ты ведь не знаешь пути поэтому я вернулся.

Дэйв и обрадовался, и огорчился.

— Черт побери, Сгиня, — запротестовал он, — ты можешь не беспокоиться обо мне. Я как-нибудь справлюсь.

Мэги грубо дернул его за руку.

— Не будь болваном. Такой сосунок, как ты, опять начал бы кричать о своих гражданских правах или о чем-нибудь в этом роде и опять получил бы по зубам. Вот послушай, продолжал он, — я отведу тебя к кое-кому из моих друзей, они спрячут тебя до тех пор, пока не привыкнешь к здешним порядкам. Но они не в дружбе с законом, понимаешь? Тебе придется воплотить в себе всех трех священных обезьянок, ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не говорить. Подумай, сможешь ли ты это сделать?